Кутикова Лидия Николаевна

Пережила страшные годы блокады а Ленинграде. В 1942 году была эвакуирована в г. Куйбышев по «дороге жизни». Так как в Ленинграде работала ученицей на ТЭЦ, в Куйбышеве была взята на работу на Куйбышевскую ГРЭС, ей было всего 16 лет.

После войны продолжила работать в энергосистеме, перешла в диспетчерское управление Куйбышевэнерго, а позже - в службу техники безопасности.

За достижение высоких показателей в труде награждалась почетными грамотами и благодарностями.

«Блокаду я не смогу забыть никогда»

- Я родилась в интеллигентной ленинградской семье. Моя бабушка была выпускницей Института благородных девиц, мама закончила гимназию, а тетя училась даже в консерватории, но, к сожалению, жизнь заставила ее переквалифицироваться из пианистки в машинистку. Папа умер, когда мне было 6 лет, и я росла с мамой и тетей.

В момент начала войны мне было 15 лет. Сразу стало чуть хуже снабжение в магазинах, но мы в нашей семье не придали этому особого значения. В Ленинграде до войны всегда все было, мы покупали ветчины не много, а брали в магазине маленький свежий кусочек на один вечер, свободно могли купить фрукты… Впрочем, даже мама с тетей решили чуть подстраховаться, и после объявления о нападении Германии купили 6 батонов хлеба, которые на всякий случай засушили в сухари. Мы могли купить больше, но нас подвела наша уверенность в том, что все будет хорошо. Хотя, наверно, в тот момент никто не представлял себе, какой ужас нас ждет дальше.

Страшно стало 8 сентября, когда фашисты зажигательными бомбами разбомбили Бадаевские склады, в которых хранились все запасы продовольствия Ленинграда. Я не понимала, что именно произошло, но помню клубы дыма и то, как по улицам текли струйки расплавленного сахара.

После первых бомбежек и обстрелов я, как и все, бегала на крыши тушить зажигательные бомбы и даже потушила несколько, но как-то раз и сама чуть не свалилась с крыши. Первое время мы прятались в бомбоубежище, но после того как соседний дом заживо завалил всех, кто был в подвале под ним, мы перестали это делать. Впрочем, Ленинград страдал от артиллерийского обстрела сильнее, чем от бомбежек. Однажды я пошла отоваривать хлебные карточки в магазин на Невский проспект, и начался обстрел. Вместе со всеми спряталась в подворотне, рядом со мной стоял молодой розовощекий матрос. Он куда-то торопился, и все время выглядывал на улицу. Осколок попал ему в лицо, и он упал. Я стояла совсем рядом с ним.

«125 блокадных граммов...»

В Ленинграде начался голод, пайки хлеба сократили до 125 граммов в день. Кто-то подсказал нам, что можно ходить на капустное поле и собирать примерзшие к земле листья от собранных кочанов. Мы ходили, хотя там были уже военные позиции, и солдаты уговаривали нас уйти. Нам было страшно, но мы не уходили, очень хотелось есть. Из этих промороженных листьев мы варили щи, как мы их называли. Еще меняли вещи на плитки столярного клея, которые потом варили в воде и делали что-то вроде холодца. Однажды сосед по дому пожалел меня и угостил куском вареной курицы, позже я узнала, что на самом деле это был его кот.

Люди начали умирать от голода. Семья, которая жила с нами в квартире, умерла вся. Вначале умер их маленький ребенок, потом жена, потом сам отец. Люди от голода умирают, как будто засыпают, могут умереть сидя. Сосед умер на кухне, где мы сидели вместе. Так я с ним и сидела в темной и холодной кухне, потому что вынести его тело было просто некому. Мама и тетя не выходили с работы по несколько дней.

Мы жили на втором этаже, и когда я спускалась по лестнице, то всегда проходила мимо наших соседей, которые так и остались навечно сидеть на лестнице дома. Трупы были и на улицах. Всегда было страшно и хотелось есть, я существовала в каком-то отупении чувств. Сейчас говорят, что в войну в СССР повысилась религиозность, но я ни разу не молилась о каком-то чудесном спасении. Меня так воспитывали, что мне это не могло и в голову прийти. О Боге я стала задумываться гораздо позже.

Чтобы как-то спасти меня от голодной смерти, мама упросила директора электростанции ГРЭС №1, где они работали с тетей, взять меня на работу ученицей. Директор пожалел меня и принял. Я переписывала какие-то бумаги, разносила их и получала паек, как все работники станции. Две котлетки из капусты или тарелка щей. Огромным благом в замерзающем Ленинграде был горячий душ, который можно было принять на электростанции. Он был один, и все и мужчины и женщины раздевались и ждали своей очереди пойти в него. Никто никого не стеснялся, на это просто не было сил.

По «Дороге жизни»

Вскоре мама совсем опухла от голода, и было видно, что она может умереть. Директор электростанции нашел ей стакан «жженки» – жидкого горелого сахара - и маленький кусочек сала. Мама говорила мне, что не хочет есть и упрашивала меня съесть это вместо нее, но директор предупредил меня, что делать этого нельзя. Вскоре он договорился и о том, что нас эвакуируют через лед Ладожского озера по «Дороге жизни».

С собой вещей мы почти не взяли, потому что не могли их нести. Сели в кузов грузовика под брезент и поехали. А был уже апрель, лед таял, но нам повезло - грузовик не провалился под лед. В дороге нас обстреливали, но мы доехали живыми.

Дальше эвакуация продолжилась в холодном «телячьем» вагоне, где сквозь пол были видны рельсы. Люди умирали и там. На эвакуационных пунктах нас кормили, но этого не хватало, мы были очень истощены. На одной из станций женщина, которая ехала с нами, купила за свое обручальное кольцо четыре соленых огурца. Угощала нас, мы отказывались, понимали, что она очень дорого заплатила за это лакомство. Когда она съела огурцы, то покрылась сначала красными, потом черными пятнами и умерла. Что-то было с засолкой, или организм не мог их уже принять. Санитары выбросили ее тело из поезда на ходу. Поезд не должен был останавливаться.

Прибыли мы в Куйбышев к маю 1942 года.

Здесь не стреляли

В Куйбышеве нам показалось сказочно хорошо: не стреляли, по сравнению с блокадными были большие пайки хлеба. Целых 500 граммов в день! Только всю нашу одежду пришлось сжечь, потому что за время дороги она стала кишеть вшами. Нужно было и обриться наголо. Парикмахерша сказала маме: «Жаль брить вашу девочку, у нее такие роскошные волосы. Хорошо бы сделать ей электрозавивку, которая убьет вшей, но это запрещено делать маленьким детям». А мне было тогда уже 16 лет, но после блокады я выглядела гораздо младше.

Вместе с другими эвакуированными нас поселили у Куйбышевской ГРЭС в бараке бывшей тюрьмы, который специально отремонтировали к нашему приезду. Куйбышевская ГРЭС прислала нам бочку масла, меда, картошку и уголь для отопления.

Жизнь потихоньку налаживалась, мама устроилась на электростанцию. Но было по-прежнему довольно голодно. Кроме того, поскольку мы ничего не привезли с собой из Ленинграда, то для того, чтобы, например, пожарить картошку на воде, нам приходилось одалживать у соседей даже сковородку. Эту сковородку, которую нам позже подарили, я храню до сих пор.

Не было теплой одежды и обуви. Один из эвакуированных подарил мне немецкий френч. Я не могла в нем ходить, конечно, поэтому перекроила его и сшила себе жакет. Еще мне выдали брезентовые туфельки на деревянной подошве, в которых я ходила и летом, и зимой. Очень мерзла. Однажды получила ордер на валенки, и страшно обрадовалась, но когда пришла на склад, там сказали, что валенок нет. Осталась только одна некомплектная пара: один валенок черный, другой – светло-серый. Так три года в них и проходила под насмешками, но зато мне было теплее.

В 1943 году я устроилась работать на Куйбышевскую ГРЭС, потом перешла работать в диспетчерское управление Куйбышевэнерго, а позже - в службу техники безопасности. В Куйбышевэнерго я проработала до пенсии. У меня есть дети, внуки, правнуки, 34 года я была очень счастливо замужем, но могу сказать, что блокаду не могла забыть никогда. Хлеб для меня до сих пор – это не просто еда и основа для бутерброда. Я режу его тоненько-тоненько. Люблю съесть кусочек просто так, для того, чтобы ощутить тот вкус и аромат, о котором я столько мечтала в блокадную зиму 1941 года.